Ночной велосипедист.

+ -
+4

Стивен Грэм Джонс, новелла «The Night Cyclist», 2016, иллюстрация Кейта Негли.


Похоже, прятать тела было незачем. Иначе бы я их не нашёл.

Была ночь вторника.

Я возвращался домой после работы, мой кожаный свёрток с ножами был пристёгнут через спину. Я оставил свой фартук на крючке в ресторане, но всё равно пах кухней. Перед тем, как переехать два месяца назад, Дорин в шутку обвинила меня в неприличных связях на работе и что я пытался спрятать запах всех тех женщин чесноком и куркумой. Это было весело, долгоиграющий прикол, пока новый су-шеф не велела показать ей чистую кухню после работы, и затем прижалась, когда я протягивал руку, показывая, куда вщёлкивается корзина фритюрницы.

Я был с Дорин четыре года. И су-шеф, как обычно оправдывается изменщик в своих рассказах, ничего для меня не значила. Но это неправильно. Это нечестно. То, чем она была для меня, было уже слишком.

Вот так, в общем, и прошла моя жизнь. Я пашу на работе, чтобы построить что-то — в этом случае доверие, отношения, чтобы было с кем посмотреть тупой телевизор, чтобы был кто-то рядом, кто не корил бы меня за то, что я ложусь спать слишком поздно из-за ненормированного поварского графика — и потом, когда башня Дженга становится такой большой, что даже страшно, я начинаю вытаскивать кирпичики, видя как сильно могу разобрать на части свою жизнь прежде, чем всё полетит в тартарары.

Возвращение домой с работы по велодорожке вночи, впрочем, напоминает, что я не всегда был таким. Ох, было время. Студенческие годы. Я был в гоночной команде. Университет покупал последние модели велосипедов, офигенные, пули с колёсами — мы взвешивали каждый грамм — и спонсоры поставляли нам велотрусы, шлемы, перчатки и очки такие же точно, как у профи, — и каждый день мои ноги давили, жали, крутили. Это был единственный период, когда я не раскладывался на кирпичики. Если бы колледж длился вечно, я бы до сих пор гонялся, взрывая бомбы на 65 километрах в час, занимал свою линию, как нас тому учил Тренер. Ты должен занять свою линию.

Возвращаясь домой в два часа ночи в своих старых туфлях, в которых шипы стёрлись до болтов — ржавых маленьких болтов, которые мои педали знают, как человек свои пять пальцев, я мог притворяться, что тá жизнь никогда не заканчивалась. Что это всё ещё был тот самый я. Что я не сбежал от Дорин нарочно. Что я не убегу от следующей Дорин таким же образом.

У всех ребят с кухни, кто ездит на работу на велике, эти уродские гибриды. Некоторые даже зовутся «комфортбайками».

Комфорт в движении — он не физический, он духовный.

Мой велосипед создан для гонок, сейчас и навсегда. Агрессивная посадка, руль, опущенный так низко, что ты прямо лежишь на верхней трубе. Седло шириной с зубочистку, сдвинутое вперёд, будто я тайм-триальщик.

Единственный компромисс своему среднему возрасту, полагаю, — это фара на руле. Она делает меня старым, но я бы добавил себе больше седых волос, если бы улетел через руль в реку. Маршрут меж рестораном и моим жилищем освещён перерывами — ты словно проплываешь сквозь эти бледные жёлтые диски и потом погружаешься в довольно долгие тоннели из деревьев на том отрезке в четыре километра. Их прикольно простреливать в темноте, но, не поймите неправильно, вообще-то не темноты надо бояться.

Весь год на страницах местной газетёнки полыхали срачи. Водители быковали велосипедистов, велосипедисты в ответ оставляли вмятины в крыльях и дверях. Ещё никто серьёзно не пострадал, но этот момент должен был настать. Одного из нас жёстко зацепили бампером — достаточно жёстко, чтобы он оказался под колёсами авто, и водила собирался просто свалить, как они всегда поступают, но мы собрались толпой и петляли от канавы к канаве, блокируя трафик на километры.

Такое случалось и раньше, и теперь это происходит снова. Даже в горах. Вроде бы — это я сейчас основываюсь на прочитанном, поскольку катаюсь только по асфальту и бетонке — туристы саботировали трейлы, чтобы по ним не гоняли на МТБ. Бурелом, камни, иногда и пики. В шлемах или без, райдеры получали увечья.

И теперь это пришло в город.

Пять ночей подряд кто-то вытаскивал брёвна на трейл.

Именно после этого я сдался и начал включать фару. В её свете я увидел их.

Тела.

Два молодых пацана на отмели речки, где она поворачивает на запад.

На берегу лежал большой обрубок бревна, который они пытались сдвинуть с места и протащить через дорогу. Это было слишком для двоих парней. Но они были одни.

Один из них лежал лицом в воде. Другой лежал у него на спине.

С перерезанной глоткой.

Крови не было.

Их показали по новостям в семь утра, двоих мёртвых пацанов. Студентов колледжа из одного из колхозных городков на восточных равнинах. Сначала мне хотелось самому сообщить в полицию, но тогда я стал бы везунчиком, найдя их. Кто-нибудь ещё увидит их на рассвете. Боулдер полон обеспокоенных граждан, людей, которые всегда спешат сунуть свой нос.

Я… я просто устал. К нам пришли два помощника официантов. Никто бы не подумал, что два неудачника, упавших на самое дно пищевой цепочки, так сильно изменят динамику кухни, но блюда — это источник нашей жизненной силы. Первый же групповой заказ поднял на уши весь ресторан. Я заслужил просто прийти домой и посмотреть какую-то пресную полицейскую драму до восхода солнца.

Последнее, что там показывали, была погода.

Весеннее таяние шло полным ходом. Река снова этой ночью разлилась до бетонки.

Проснувшись около трёх часов дня, я закрепил велосипед в стойке близ столешницы — тем, что служило для меня столешницей в соответствии с разными нуждами. Как солдаты в кино всегда разбирают своё оружие на части, чтобы собрать его снова, мы, старые велосипедисты, любим ухаживать по-своему.

Старый.

Я даже начинаю себе в этом признаваться.

Уходя раз и навсегда, в последнем разговоре Дорин хотела убедиться, что с её последними четырьмя годами жизни полностью покончено. Мы бы, конечно, ещё немного продержались. Логика её обвинений заставила меня захотеть снова почувствовать себя молодым. Ощутить, что я никогда не переставал быть самим собой, как это делают другие, когда приходит время взрослеть.

Я не приготовил обвинений, чтобы вдоволь нагрузить их в ответ, мне нечем было подлить масла в огонь. Просто извинения, короткий обмен взглядами и одно последнее предложение жилища, которое, как мы оба прекрасно знали, было лишь жестом вежливости, поскольку квартира принадлежала мне с момента нашей встречи.

На обед я съел нарезку индюшатины из гастронома прямо из пакета. Покрутись вокруг больницы минут десять — увидишь медсестёр, сгорбленных у входа для инвалидов — они суют сигареты себе в рот. Потуси немного с поварами — увидишь нас в сетях фаст-фуда возле автомобильных касс. Вот же мы — выходим из дверей заправки с пачкой чипсов на обед, чтобы обрести силы подавать лосося на шестьдесят персон.

Мир не имеет смысла.

Я снова включил новости.

Свидетель — престарелая гражданка в трико с полосками на ногах и рукавах, рассказывала историю как нашла тела.

Я видел лес до её прихода, когда камере ещё было нечего записать.

Сперва я решил, что искал себе сувенир — это тупо, я знаю, но то, что я увидел и чего не заметил никто другой — это велоочки, свисавшие на своей резиновой тесёмке с маленького голого деревца, пробившегося сквозь сырые заросли глубоко в канаве, в которую ты бы в здравом уме никогда не полез, зная, что это форменный сральник для бомжей.

Что на самом деле заставило меня отмотать назад и затем нажать на паузу, так это то, что данный элемент экипировки не был брошен просто так. Я сдёрнул с себя чёрт знает сколько очков, перчаток и джерси на ходу, не имея должного времени правильно позаботиться об их утилизации, чтобы стать легче на одну или две унции.

Нажать на паузу заставила меня раскраска дужки.

Их произвела компания, которая перестала существовать, ещё когда я учился на первом курсе.

И стёкла не были солнцезащитными. Они были прозрачны. Такие ты носишь вночи, когда тебе нужна защита от насекомых и чтобы глаза не слезились, и мир вокруг не расплывался.

Им должно быть не меньше десяти лет.

Я съел свою индюшатину из пакета и всмотрелся в эти прозрачные очки на экране. Я просто смотрел.

Двадцатилетний пацан во мне испытал бы отвращение, но когда в пять часов дня начало моросить, я опомнился: мне ещё предстояло встретить двоих салаг в без двадцати шесть, и я поспешил, согласившись поехать в центр города вместе с соседкой Глендой. Она спросила как дела у Дорин, намекнула, что мы долго не бухали вместе. Я согласился.

Увидев, как я пытался прикрыть велосипед от капель дождя, когда засовывал его в багажник её Хонды, она сдала назад, втиснувшись между мусорниками у ресторана.

Я схватил свой свёрток с ножами, предложил ей забежать в гости на недельке и заодно сказать консьержке, что она у меня в гостях — она поблагодарила и ответила, что, пожалуй, так и сделает. Неужели она не в курсе, что Дорин ушла? Была ли это игра? Я не знал, но уже было поздно останавливаться.

Я воткнул велосипед в промежуток между крючками для пальто и, как всегда, пристегнул его к перилам. Только компоненты на нём стоят около двух кусков — полностью Кампа, всё топовое, и хотя в ресторанах обычно работают хорошие люди, я всё же считаю себя реалистом.

Только один новичок пришёл на мой инструктаж. Наверное, мне бы стоило быть полегче с ним, стоило бы вознаградить его за лояльность, дисциплину или тупость — что это было? Но вместо этого, я обрушил на него всё дерьмо, которое во мне скопилось, и вдобавок ещё сказал себе, что теперь так будет с каждым, кто начинает карьеру на кухне. Либо ты, либо тебя. Если бы я избавил его от этого, я бы сделал ему честь.

Должно быть, ему нужна была эта работа.

Три раза я выходил к столам на диалог с клиентами — первым был человек, с которым мне довелось когда-то работать и я был не рад этой встрече; два других раза я вышел к подросткам на их первом в жизни свидании, где они понтовались своими кухонными знаниями под маской мелочных жалоб — я постарался задержаться на достаточно, чтобы рассмотреть блестели ли капли дождя на группе людей, собравшихся по ту сторону от хостес-стойки.

Я уже было оставлял несколько раз велосипед на ночь в ресторане, добираясь домой либо на попутке, либо вместе с менеджером или официантом, либо просто на такси, но сегодня мне хотелось по возможности вылезти наружу и размяться. Судя по двум последним вылазкам в зал, сухие плечи людей в толпе за хостес-стойкой намекали, что это возможно. Определённо там будут лужи, парочка скользких мест, и мой велосипед придётся хорошенько помыть и смазать, когда я приеду домой. Но ветер в лицо того однозначно стоит. Всегда стоил.

После дождя все пути и велодорожка обычно свободны от трафика, абсолютно безжизненные. Все мои.

Тренер учил нас занимать линию, придерживаться её и не отвлекаться ни на что другое, смотреть только туда, куда едешь.

Этот совет работал и на кухне.

Линия впереди меня вела мимо сортира, через чёрный ход, вдоль велодорожки на восемьсот метров прежде, чем повернуть под уклон на участок дороги длиной в пять восхитительных, пустых километров.

Едва я показался в переулке в два часа ночи, как от одежды пошла испарина. Словно я проник на Землю сквозь эту странную атмосферу в одежде пришельца — она испускала газ, подстраивалась под окружающую среду. На самом деле, это из-за разницы температур. Началось с того момента, как я впервые взялся за мытьё тарелок, промокая с головы до пят.

Раньше к концу ночи я не бывал настолько мокрый — уже сполна заплатил эту дань, но кухня закрывалась, я был готов всё бросить и поскольку капитан должен пойти на дно с кораблём, я стал рядом с Мэнни, нашим посудомойщиком, который с нами уже девять месяцев. Невозможно не забрызгаться, имея дело с черпаком. Мы управились вполовину быстрее, развесили винные бокалы кверху ногами, чтобы на них не оставалось пятен, — я отсалютовал ему вночь домой, повесил фартук на крючок и свернул ножи.

Они нужны, чтобы нарезать хлеб дневной давности для гренок — работа на десять минут, если никто без конца не дёргает тебя за рукав, но нахрен. Иногда нужно просто свалить. Думай сначала о себе, правда же?

Велодорожка от ресторана была пустой, как я и предвкушал.

Я сел вертикально, расставил руки, словно мне снова двенадцать лет.

Что же делают люди, те, кто потерял себя?

Когда Дорин обвинила меня в том, что я не хочу взрослеть, я почувствовал, как на лице появились очки и на устах завис вопрос: «И чё?».

Это не такое уж и большое эмоциональное препятствие и точно не преступление против общества — всё ещё хотеть закрыть глаза и представить, что ты — самолёт в небесах.

Кто-то находит себя в компьютерных играх, кто-то читает книги про космос, кто-то играет в баскетбол или теннис, если ноги ещё держат.

У меня был велосипед. У меня вот так.

Скоро предо мной разверзлась дорога через речушку, подначивая ещё разок навернуть слалом, но я стал посреди моста, не выстёгиваясь из педалей и ухватился рукой за перила на той стороне, где подъём.

Снег таял быстро. Поверхность воды дышала, словно гигантское животное: края реки расширялись, поглощая берега, подмывая бетон на дороге и снова отступали.

Мне явно светило провозиться с велосипедом до самого рассвета.

Кто-то старый и вразумлённый выбрал бы длинный путь посуху.

Я пошёл на компромисс, включив фару, подтянув свёрток с ножами через грудь выше, как патронташ.

На первых километрах вода не доходила даже до ниппеля. А здесь внизу журчало прилично. Чувство, словно горы истекают кровью.

Но я не забыл обещания, сделанного себе ранее: в полутора километрах, как раз там, где река уходила на запад, я перебросил правую ногу через руль, проехался стоя на левой педали и оглянулся назад, на петушиный хвост брызг, что поднимался за мной.

Это было тупо. Это было чудесно.

Прежде, чем велосипед остановился, я вступил ногой в грязь и поддёрнул его на плечо, словно заправский циклокроссер.

На самом деле, я играл в детектива.

Грязь в густой траве, в ветках, в сплетении лозы и в мусоре оказалась ещё более омерзительной, чем я ожидал, но я пробрался сквозь неё и сорвал те очки с прозрачными линзами с деревца, словно ягоду.

Тогда днём я оказался прав. Они были и впрямь древними, не меньше целого десятилетия велоэкипировки.

Обычно, в таких случаях предмет оставляют на дереве или на камне, придавив его другим булыжником, чтобы не сдуло ветром. Ты поступаешь так, когда находишь утерянное. Они ведь несомненно вернутся за своей вещью, правда?

Очки были далековато. Можно было бы повесить их ближе к дороге.

Я стал возле того деревца, поднял мокрые очки на уровень глаз и всмотрелся сквозь линзы. На освещённую велодорожку. На силуэты деревьев, качаючихся то вперёд, то назад. На речушку, где лежали те двое, студенты из колледжа.

На долгих двадцать секунд я не мог отвести взгляда от того изгиба реки. Словно я видел их снова. Словно пазлы в моей голове соединялись в большую картину. И прежде, чем смог её рассмотреть, я повернулся вправо.

Кто-то стоял там. С матово-чёрным алюминиевым байком. Отличить алюминий от карбона по швам на раме не сложно.

Алюминиевый велосипед — ему тоже не меньше десяти лет.

И райдер — если я был завёрнут в кухонные тряпки, как обычно на пути домой, он был в тайтсах. Не в шортах или велотрусах, а в сухом костюме, как у сёрферов: чёрном и гладком, словно вторая кожа, покрывавшим всё тело от кистей до лодыжек.

Должно быть, в нём ужасно душно на солнце, да и вночи тоже не хорошо. Кожа в нём совсем не дышит.

Под стать тёмному костюму, у этого велосипедиста были чёрные туфли и перчатки. Лишь тонкие полоски кожи белели на кистях и лодыжках. Он был без шлема. И, всматриваясь в то, что я держал в руках, без очков.

Я протянул их сквозь мряку, сквозь мелкий противный дождь, и в ответ ночной велосипедист зарычал.

Я никогда не встречал, чтобы кто-то поступал таким образом. Словно пёс, который хорошо, что сидит на цепи.

— Что? — сказал я так тихо, что едва услышал сам. Он уже развернул велосипед и переключил на низкую передачу.

Он обернулся назад, его мокрые чёрные волосы прилипли к бледному лицу.

И глаза его были черны — сплошные зрачки.

Словно дым, словно шёпот, он растворился, выехав на бетонку.

Десять секунд я стоял в ступоре, пытаясь понять, что случилось.

И тогда я понял: это приглашение. Вызов. Битва.

Я улыбнулся, поднял росу с густой травы, пробежал вдоль глубоководья и рванул до бетонки, пешком разгоняя велосипед. Катапультировался в седло и жёстко переключился. Ноздри мои раздулись — лёгким не хватало воздуха.

Прошло слишком много времени с тех пор, когда у меня были возможности, необходимость открыться. С самого начала Тренер нашёл во мне спринтера, но вообще-то он говорил об этом с насмешкой, будто бы толку от меня было мало. Да, конечно, он старался сделать меня лучше, но я был тем, кем был.

Четыре года я ускорялся, становился лучше, твёрже.

Впрочем, он был прав: я — прирождённый спринтер. Мои квадрицепсы взорвутся болью на тех первых трёх километрах, но я заставлю весь пелотон глотать пыль.

Оставалось около мили, прежде чем трейл уйдёт вверх, на крутой подъём протяжённостью 32 километра.

Полтора километра впереди и у этого сумрачного велосипедиста гандикап в пол-минуты.

Видела бы меня только Дорин…

Я нагнал его возле пруда в нижней части маршрута в центре города.

Он стоял одной ногой в воде.

Не могло и быть, чтобы я создавал больше шума, чем-то делает журчание вышедшей из берегов реки, но всё же когда я вышел из поворота, он повернул голову и вперил свои чёрные глаза в меня.

Я показал ему дерзкий жест от дуалов двумя пальцами. Он не ответил. Он опять всмотрелся в воду.

Я было хотел подойти пешком, чтобы не забрызгать его лица. Не то, чтобы мы оба уже не были мокрые с ног до головы, но манеры есть манеры, даже в два часа ночи и под дождём.

Он не оставил мне шанса.

Я уже был в пятнадцати метрах, когда он развернул свой велосипед, прокатился по кромке воды, по густой траве в направлении дороги и спешился лишь на момент, чтобы поднять велик на разбитый тротуар. Он приподнял его не потому, что ему не хватало инерции — подъём, в который он только что въехал, показался бы тяжёлым даже для моих спринтерских ног в их лучшие годы — он поднял велосипед потому, что шоссейные обода, в особенности алюминиевые, такие старые, какие были у него, они бы вмялись от такого издевательства.

Я оскалился, прямо как он, и пустился в погоню, вынужденный бежать и катить велосипед последние десять или пятнадцать ярдов, когда мои тоненькие колёса начали вязнуть в грязи.

К моменту, когда я наконец встегнулся на тротуаре, он уже превратился в маленькую уменьшающуюся точку на автомобильной полосе.

Я спустился с тротуара по пандусу для инвалидов и дал велосипеду последнее, что у меня оставалось.

Мы повернули — не по велодорожке, а по шоссе — вверх к каньону с разницей быть может десять секунд: он проехал под начало красного света, я догонял к его концу, и заложил слишком крутой угол на мокрой дороге. Моя левая педаль чиркнула по асфальту, подняв зад велосипеда в воздух, но каким-то чудом покрышка восстановила сцепление и я удержался. Слежу за своей линией. Я следил за своей линией.

Она вела прямо к нему.

Он оглянулся так, как Тренер советовал никогда не делать, но от этого не ушёл с траектории на на йоту.

Через восемьсот метров после поворота дорога начала свой сумасшедший набор высоты.

Дважды я взбирался в этот подъём, но это было пятнадцать лет назад, дорогу тогда оцепили от трафика для соревнований, но даже тогда я был уверен, что буду пасти задних. Не потому, что я был спринтер. Потому, что я был человек.

Я обещал себе никогда не повторять это.

Но теперь всё по-другому. Этой ночью всё иначе.

Я включил передачу полегче, встал из седла.

Он маячил в свете моей фары. Не отрывался. Ехал зигзагом, пытаясь забаррикадировать меня.

Я вжарил задний тормоз, петушиный шлейф брызг сорвался с колеса вперёд, опережая моё тело, прямо как мои намерения, что вели туда, куда я не мог.

Ночной велосипедист был без улыбки. Ни единой эмоции на его лице. Он просто смотрел в меня.

— У меня твоё! — выкрикнул я, оттягивая прозрачные очки от шеи на эластичном ремешке.

Он фыркнул и отвернулся, и поскольку мне пришлось спрыгнуть, я прикинул, что смогу нагнать его за пару оборотов.

Фигушки.

Он ехал намного быстрее. Я даже близко ему не соперник. Ни с мольбами лёгким дышать глубже, ни ногам быть помоложе, ни подъёму быть поплоще.

Словно гора сама всасывала его в подъём. Когда он оглянулся на первый поворот, его рот не был измождённым и задыхающимся, как у меня. Он был спокойный, ровный. Он ни капли не выдохся.

Я блеванул через отбойник и повис на нём на животе, не замечая, как его край врезается в мои внутренности.

Фары не освещали мой путь назад по склону в город.

— Что ты такое? — сказал я вслед ночному велосипедисту, где бы он ни был.

На километры впереди, наверное. Или здесь, смотрит на меня, прячась среди деревьев?

Я пытался всматриваться в темноту, чтобы узреть его силуэт, но спазмы снова сокрушали мой живот, я блевал снова и снова, словно из глубины глубин вырыгивал все годы между тем, кто я был, и тем, кем я стал. Затем я снова залез на седло, как тряпичная кукла, и поехал на тормозах домой, занимая на этот раз полосы для авто.

Я стал полумёртвый к моменту, когда вполз в своё жилище. Адреналин сжёг весь сахар в крови, опустошил силы до дна. Не могу вспомнить, когда в последний раз так надрывался. И вспоминать не хочу. Ощущение, словно кровь пристала к стенкам сосудов*, оставив мне вид на мир сквозь узкую длинную соломинку.

* — У автора blood sludge — состояние, при котором белые и красные кровяные тельца в результате ожога, травматического шока или серьёзного стресса скапливаются на стенках капилляров, снижая скорость кровообращения, — прим. перев.

Я облокотил велосипед на спинку дивана так, как никогда не делаю — это был диван Дорин — развернул свои ножи на столешнице, дабы убедиться, что промасленная кожа сохранила их в сухости и мигом сожрал кучу кукурузных палочек и кусочков шоколада из кладовки. Не потому, что это какая-то волшебная формула, а потому, что это было первое съедобное, что попалось на глаза.

Прошло десять или двенадцать минут прежде, чем я пришёл в себя и нормально воткнул велосипед на место, протёр его ручным полотенцем с кухни и даже выкрутил головки ниппелей, сдувая свисающие с них капли себе в лицо.

Лишь только после должной заботы о велосипеде я переоделся в сухие вещи. В какие-то мтбшные шорты, купленные со скидкой на распродаже. Я их носил дома: у них был карман в передней части бедра. Туда удобно класть телефон.

Я включил телик в надежде, что кто-то снял на камеру нашу гонку, но по всем каналам показывали одну и ту же новость: какого-то копа засудили на десять лет. Жёсткий сговор. Проснувшись в первый раз под работающий телевизор, я скатился с дивана, проверил надёжно ли закрыта входная дверь — никогда не доверяй себе, если у тебя низкий уровень сахара в крови — и заполз в постель, которую по-старинке называл «своей стороной». Когда я закрыл глаза, свет от торшера в комнате исчез.

Проснувшись второй раз, я не мог полностью осознать, что случилось сегодня ночью. Так сильно, как сейчас мои ноги горели и в то же время подкашивались, как лапша, я на секунду подумал, что, может быть, случилось когда-то в конце долгой поездки много лет назад. Есть что-то в вершинах гор, в чистом воздухе, в несходящем снегу в тени вечнозелёных.

— Может быть он там жил? — вопрошал я себя. Этот ночной велосипедист.

Хотя, никто не мог подняться в этот каньон. Любой здравомыслящий человек скорее заплатил бы за билет на автобус. На спине этого ночного велосипедиста не было рюкзака, на велосипеде не было ни сумки, ни велоштанов. А если он действительно живёт в горах, то что ему делать здесь, внизу, когда реки разлиты от талого снега?

Тренировка? Прогулка?

Это больше похоже на самоубийство: переться в такой подъём после покатушки по городу в полной темноте. Да, теперь она накрывала на стол: темнота. Нет света? Ни единой светоотражайки на его теле. Будто бы он хотел пролететь мимо и исчезнуть ещё до того, как кто-то заметит на трейле вночи его смазанный силуэт.

— Что ты такое? — произнёс я вслух, но одеяло глушило мой голос.

Хорошо, что так.

В открытых дверях моей спальни растянулась тень.

У меня чуть не выскочило сердце.

И тогда, будто стук моего сердца был такой громкий, голова тени задралась, какой я её знал. Какой её помнил.

Это был он.

Сперва захотелось свернуться клубочком под одеялом.

Потом захотелось спросить как он это сделал. Как он ушёл в подъём от меня, прирождённого спринтера. На куске говна, каким был его велосипед.

Держа одеяло на своих плечах, я поднялся и шмыгнул к проёму, боясь наступить на его тень. Почему? Словно она как колодец, в который можно упасть? Словно её мрак просочится в меня сквозь босые ноги?

Я не знаю. Это вышло инстинктивно, само собой. Это было вежливо. В волшебных местах ты делаешь все нужные реверансы.

Он знал, что я здесь, возможно, ждал моего выхода точно с момента, как я затаил дыхание.

Он рассматривал в руках прозрачные очки.

И вот, почему он их рассматривал: я положил их на тарелку, объявленной Дорин «тарелкой для всех очков».

Причина его интереса была в том, что те очки, что лежали на тарелке, были мои. Мои дневные поляризационные, радужные и ночные, прозрачные и стильные, с эластичным ремешком, упругим и всё ещё новым. Моя прозрачная пара была значительно лучше его и для него они стали бы хорошим апгрейдом.

Он посмотрел на меня. Его лицо словно вырублено из камня. Грубое, угловатое, бледное. Я был прав: зрачки его глаз или диафрагмы — они были огромны. Едва ли в них видно белок.

Конечно ему не нужна была фара.

Ночные создания — им неплохо и так в темноте.

Лицо его без бровей.

— Что случилось с тобой? — вырвалось у меня.

И его бёдра — если бы я не видел, как он ездит, я бы никогда не узнал в нём серьёзного велосипедиста. Четырёхглавые мышцы ездока, который может запрыгнуть как зайчик в каньон на расстояние в полтора или три километра, не особо напрягаясь, должны перерасти любые штаны и иметь при этом толстые венозные икры. Как предплечья у гориллы.

Его ноги, однако, были тонкие, гладкие. Возможно, бледные, как его лицо, бледные, как полоски кожи на запястьях между перчатками и рукавами, между манжетами тайтсов и вырезом под лодыжку в велотуфлях.

Должно быть, он плотно сплетён из настоящей стали.

В этот момент, наконец, я проверил входную дверь.

Она была закрыта, щеколда надёжно защёлкнута.

Означая, что да, точно, шторы над раздвижной стеклянной дверью вздымались и снова опускались, влекомые ветром на балкон.

Балкон третьего этажа.

— Я знаю, что ты сделал с пацанами в реке, — сказал я. — До того, как они оказались там.

Вот почему он пришёл за мной. Знание. Будучи круглым идиотом, я дал ему понять, что единственное место, где есть эти знания, находится в моей голове. Стёр бы я их  из памяти и ему было бы не о чем волноваться.

— Тебе и не нужно было, — добавил я. — У них не было шансов сдвинуть то бревно с места.

Он просто смотрел на меня. Похоже, что оценивающе. Интересно, сколько времени прошло с того момента, как кто-то в последний раз пытался поговорить с ним? Если бы он говорил, если бы он мог, что бы он сказал спустя так долго? Мог бы он спросить, почему заядлый велосипедист становится на защиту тех, кто совершает над велосипедистами насилие?

Вспоминая это сейчас, я понимаю, что он не мог разговаривать. Не без того, чтобы не скалиться.

— Я не звал тебя сюда, — сказал я ему, заполняя пространство дверного проёма собой в одеяле.

Он отвернулся от меня, снова вглядываясь в свои очки, чтобы показать, насколько ничтожную опасность я представлял для него. И затем поднял их, чтобы понюхать.

— Я не надевал их, — сказал я. — Честно.

Его привлёк мой запах пота, который передался ремешку от шеи. Когда я пытался его догнать.

Я понял, что после того короткого контакта он нашёл меня на третьем этаже многоэтажки в километрах от места последней встречи.

Он выискал мой запах среди всех запахов города. Среди тысяч других тел, слоняющихся по ночам. Он узнал меня сквозь дождь.

Я сглотнул, от этого звука в тишине ушам стало больно.

Он пришёл сюда потому, что я увидел его. Он пришёл потому, что его нельзя увидеть.

— Ты же не ездишь днём, верно? — спросил я его. Вообще-то это и не был вопрос. Я кивнул в сторону очков, на которые он пялился. — Магазины открыты только днём. Поэтому ты не можешь купить шмотки получше.

По его новому оцепенению я понял, что он услышал меня, но не подал виду.

— Возьми их, — сказал я.

Медленно, с трудом он посмотрел на меня.

— Мои, — сказал я, — Возьми. Они нужны тебе.

Он не мог позволить себе оставить после себя улики, поэтому он нацепил свои очки через шею на резинке, как их носил я, а мои нацепил на голову, подняв ко лбу сплошную линзу. Когда он удобно усадил их на лице, вмятины от резинки не налились красным цветом.

Но я уже знал, что этого не должно было случиться.

— Ты быстрый, — сказал я ему, — Я был быстрый когда-то.

Он посмотрел на меня в последний раз. Я знал, что этот раз уж точно последний. Я узнал это по расплывающейся ухмылке на его лице. Не ухмылке. Насмешке.

Он намекал на то, что быстрый здесь он. Самый быстрый.

И ему не нужны лёгкие.

И он спал — там, где он спал, его закопали, наверное, в какой-то могиле где-то в каньоне. Под скалистым уступом, о котором знал лишь он и ещё сурки с бурундуками. В компании жуков и личинок, которые могут спокойно жить в удушливом разреженном воздухе без доступа солнечного света.

Когда блеснул его оскал в улыбке, я заметил что-то очень острое грязно-жёлтого оттенка за губами и невольно отступил назад.

Это всё, чего мне стоило его напугать.

Он рванул через диван как ртуть, через ротанговые стулья прямо на балкон. Я бросился за ним, чтобы увидеть, как он приземлится после прыжка или проплывёт сквозь ночной воздух, он он исчез.

Не стоило ожидать ничего иного.

Через три ночи вода отступила от велодорожки.

Я не ездил ни на работу, ни с работы.

Дорин позвонила, кстати. Просто поговорить.

Я предложил ей забежать в ресторан. Я бы приготовил её любимое блюдо, как в старые добрые времена. У неё перехватило дыхание.

Четыре года — это долго. Для меня тоже.

— Ты там осторожнее, ладно? — сказала она, когда мы оба уже неловко собирались закончить разговор — неловко, ведь мы так долго говорили одно и то же в конце каждого разговора. Что мы должны были сказать друг другу сейчас?

— Осторожнее? — переспросил я.

— Те дети, которых убили, — ответила она.

— Они не на велосипедах, — парировал я.

— Просто береги себя.

Я пообещал, что поберегу и на этом мы оборвали связь.

То, что она сказала, это же вызов, а?

Ты осторожничаешь, когда думаешь, что с тобой что-то действительно может случиться. А когда тебе двадцать-двадцать пять, ничто на свете тебя не берёт.

Чтобы доказать, что это правило всё ещё касается меня, я снял велосипед с крюка, проверил давление в переднем и заднем колесе, кивнул сам себе, спустился вниз, к обочине, которая вела вдоль реки — да и в сторону каньона, раз уж я пошёл на риск.

Был час или два ночи. Достаточно поздно, чтобы влюблённые парочки уже кувыркались в постели в укромных местах. Достаточно поздно, чтобы все курильщики, которые обещали навсегда бросить курить, затягивались в последний раз.

Только я и ночные существа.

Моя фара вырезала лишь пять-шесть метров темноты.

Чтобы показать, что я всё ещё могу, что мои ноги ещё на что-то способны, я резво ворвался в сумрак гор. Я бы заехал на вершину подъёма. Но и одолеть хотя бы часть его тоже будет неплохо.

Я проехал прежние три километра, пускай хотя и не во весь опор, в ровном темпе, а затем развернулся и спустился обратно в город.

Два бездомных мужика, приспособленные к жизни в природе лучше, чем средний папаша с коляской, разошлись в стороны, позволив мне проскочить между ними на скорости 50 км/ч. Я благодарно кивнул, но обычно этот жест бесполезен. Ты слишком быстро едешь, чтобы его заметили, и ты никогда не можешь узнать, оценил ли кто-нибудь твою благодарность.

Впрочем, пустые жесты заставляют этот мир вертеться.

Я прокатился под двумя или тремя мостами, крутя педали, хотя этого и не требовалось. На бетонке всё ещё был ил. Он хрустел под моими колёсами, как сахар-рафинад.

— Осторожно, — сказал я себе, смакуя как звучит это слово. В поисках истинного смысла, сказанного мне Дорин.

Я посмотрел вниз и закрыл глаза, проезжая по прямой — той самой, которая проходила в тени деревьев на отрезке четыреста или около того метров — я наблюдал, как качается из стороны в сторону верхняя труба, когда крутил педали, вместо того, чтобы соблюдать первое правило, которому учил Тренер: следить за своей линией, смотреть туда, куда едешь.

От самого себя меня спасла фара.

Обрубок бревна, очевидно специально сваленный на велодорожку.

Я среагировал не задумываясь — было слишком поздно тормозить — я перепрыгнул через него. Когда ты встёгнут и твой велосипед весит пять килограмм, ты можешь себе это позволить.

Я приземлился одновременно на два колеса, что оптимально, если ты хочешь сохранить контроль, и моментально заблокировал их. Прыжок через вторую корягу привёл бы меня к тому, что я бы врезался аккурат в третью. Это была не просто предупредительная попытка саботировать велодорожку. Это устроено специально, чтобы покалечить каждого, кто несётся очертя голову.

Я не разбился. Я оказался на волосок от гибели, но я знал как перенести свой вес назад, так, чтобы велосипед не ударил меня снизу и не отправил нас обоих кувыркаться в темноте. Это приземление — одно на пятьдесят — у меня получилось.

Тяжело дыша от миновавшей смерти, я вспомнил все матерные выражения, какие только знал, и оглянулся посмотреть на то, что могло бы случиться, если бы я сейчас не поставил на кон всю свою удачу за будущие десять лет. Я посветил фарой вперёд, чтобы увидеть какие препятствия меня ещё могли подстерегать на пути.

На меня смотрело лицо ночного велосипедиста.

Его бледное лицо, его красный рот и подбородок. Его глубокие чёрные глаза.

Я вздрогнул, но вскоре понял, почему он не впился мне в глотку: он был насажен на подседельный штырь, словно на кол. Он был насажен так же точно, как и я мог, если бы не сбросил скорость. Но моя скорость, наверное, была вдвое меньше, чем у него.

Я понял, что произошло. Как и я, он перепрыгнул первое бревно, но будучи быстрее, прыжок перенёс его дальше, прямиком в стратегически размещённое бревно номер два. У него не оставалось шансов. Возможно, он упал набок, жёстко шлёпнулся о бетонку, но поскольку летел слишком быстро, чтобы соскользнуть, он полетел кубарем. И велосипед его вместе с ним разошёлся по швам, разбрасывая запчасти по ночному небу.

Особенно его седло.

Только зажим выдержал. Подседельный штырь лопнул. Карбоновый подседел расщепило бы на мелкие кусочки, обнажив ткань, из которой он сделан. А олдовый алюминиевый, какой был у него, лопается под зажимом седла, оставляя рваную трубу — пустотелое копьё.

Ночной велосипедист сильно ударился в дерево спиной и через мгновение подседельный штырь, торчащий из велосипеда, вошёл в его грудную кость.

Кровь из раны даже издалека была черна. Не такая алая, как текла изо рта.

Я поправил ремень на плече и вспомнил, что мои ножи со мной.

Они были чистые, как всегда. По его раздутым ноздрям я понял, что он знает, что находится в свёртке. Ещё один обидный сюрприз, который уготовила ему ночь. Ещё одно тупое недоразумение между ним и его дорогой.

Его губы напряглись, обнажая оскал зубов, но прежде, чем он успел показать свою силу, его голова резко повернулась влево.

Я тоже посмотрел туда. Ничего. Ни единого звука.

А потом началось.

Голоса не звучали, но трава шелестела, захрустели и ветви.

Сперва я подумал, что два пацана из реки восстали из мёртвых. Но на этот раз у одного из них были бакенбарды, а второй был бритоголовый. Это другие студенты из колледжа. За их спинами виднелся двойной валочный топор, туристический топорик и текстурированная кувалда.

И потом я догадался, куда попал: это тот самый поворот реки. Вот, почему я подумал, что эти двое восстали из мёртвых.

Должно быть, эти двое были их друзьями. В одну из прошлых ночей они попытались вытащить то огромное бревно на трейл. Сегодня они вернулись с подходящими инструментами. Чтобы закончить работу, которую прервал ночной велосипедист. И отомстить за своих павших друзей, коих они, вероятно, видели.

Когда один из них посветил фонариком в лицо ночному велосипедисту, я увидел, что кровь во рту и на подбородке — не его собственная. Двойной Колун и Человек-Топор стояли неподвижно, что намекало, что несколько минут назад их было трое.

Я, наконец, разглядел ноги ночного велосипедиста, где должно по идее лежать тело. Пацан, который подошёл слишком близко, чтобы поиздеваться.

В этот момент его двое друзей отправились за инструментами. За оружием.

И они всё ещё не видели меня. Потому что велосипеды, если за ними ухаживать и смазывать, не издают шума.

Я положил велосипед на траву, развернул свёрток с ножами и разложил их перед собой.

Я не был до конца уверен, что Двойной Колун и Топор смогут убить ночного велосипедиста так, как они этого хотят — им бы в любом случае пришлось подойти вплотную, но скоро восход солнца, и если он останется прижат к дереву, они его точно прикончат.

Ночной велосипедист увидел, что я подхожу к нему, но ни один мускул не дрогнул на его лице. И поскольку в его глазах так мало белка, даже если бы он следил за мной взглядом, те двое всё равно не смогли бы заметить.

Тот, который с бакенбардами, ударил ночного велосипедиста один раз в плечо, взмахнув своим огромным колуном, словно бейсбольной битой, а мишенью Топора стал не сам велосипедист, а его байк. Он шандарахнул обухом по кареточному узлу, вся мощь его удара передалась алюминиевой раме, загнав подседельный штырь всё глубже в плоть.

Ночной велосипедист даже не хрюкнул. Чёрная кровь пролилась изо рта, смазала подбородок и грудь.

Он улыбнулся.

— Чему ты улыбаешься?, — заорал Топор, прыгая на носках, как боксёр и группируясь, чтобы замахнуться ещё один раз.

Колун улыбнулся, похоже довольный тем, как разворачиваются события его ночи. Но тут в поле его периферийного зрения попался я. В самый последний момент. Он успел отвернуться достаточно, чтобы мой овощерез зашёл ему в рот, а не в висок. Лезвие попало между верхними и нижними зубами, острие клинка прошило растянутую мышцу челюсти и прошло насквозь, до противоположной стороны — в этом я почти уверен.

Он отскочил, пошатнулся от боли. Аккурат к ночному велосипедисту, чей рот был открыт так широко, как и теперь его собственный. Словно змея, готовая проглотить яйцо.

Ночной велосипедист укусил его, часть крови брызнула мне в лицо. На мне были надеты запасные прозрачные очки, но я всё равно моргнул и вздрогнул.

Всё это в одно мгновение стало тонким, почти прозрачным.

В следующий миг Топор повернулся ко мне. Я схватил овощерез за клинок, будто собираясь его метнуть — в велокоманде мы часто разыгрывали друг друга, подбрасывая кому-нибудь флягу с водой и обливая из бутылки, что спрятана за спиной — когда Топор поднял руки, чтобы защитить лицо, я всадил свой 20-сантиметровый шеф ему в живот под самую диафрагму. Может даже я попал в неё, не знаю. Он упал на велосипед спиной — упал настолько тяжело, что штырь вырвало из тела велосипедиста. И ночь стала другой.

Ночной велосипедист рухнул, теперь свободный от кола, на который был насажен. Его волосы закрывали лицо и что-то внутри во мне кричало, чтобы я бежал со всех ног, уезжал от этого места. Но Топор уже шёл за мной: одной рукой он держал свои кишки, а другая высоко подняла оружие…

Он бы меня и ударил, если бы ночной велосипедист не проткнул его икроножную мышцу своими острыми пальцами. Вместо того, чтобы схватить Топора за горло, вместо того, чтобы змеёй взобраться по его руке к самой глотке, он потянул его за ногу прямо в рот и впился зубами, делая глубокие глотки и погружаясь всё глубже и глубже в плоть, пока Топор лежал лицом в грязи.

Его глаза ни на секунду не отвели от меня взгляда.

Когда Топор испустил последний дух, о чём свидетельствовали спазмы в ногах, ночной велосипедист подполз к Колуну и испил его крови.

Он повернулся на спину и лёжа в грязи дрожал от боли, держась за плечо.

Я мог убежать, но не стал.

Когда он нашёл в себе силы, он поднялся и покачиваясь, посмотрел в сторону, откуда я приехал, а затем обратно, в другую.

Мы были одни.

Шатаясь, он подошёл к своему уничтоженному велосипеду.

— Нет, — сказал я.

Он остановился, посмотрел на меня. Впервые в его глазах я увидел усталость.

Я отрицательно покачал головой и указал своим овощерезом на лежащий в траве велосипед, чей запах он точно чувствовал.

Он посмотрел на заросли травы и снова на меня.

— Забери его, наконец, — сказал я и кивнул на его собственный. — Нужно избавиться от этого несчастья.

Переднее колесо по форме напоминало картофельные чипсы, одна сторона барана была ниже другой и правый шатун свернуло под большую звезду.

Не могу представить, чтобы кто-то ездил так быстро, один, да ещё и в полной темноте.

Мурашки по коже от одной только мысли об этом.

— Что ты, нахрен, такое? — спросил я его, когда он сделал первый шаг к моему велосипеду, хотя я уже и без ответа всё знал.

В ответ он схватил меня за предплечье холодной хваткой своей невредимой руки и поднёс плоть ко рту.

Он кусал медленно. Его зубы невозможны.

В моей другой руке был большой нож, но это могла быть и чья-то ещё рука.

Он сдавил зубами кожу, не отрывая взгляда от моих глаз и тогда до меня дошло, что он предлагает.

Вечную молодость. Ночные заезды навсегда. Езду на такой скорости, о которой я только мог мечтать.

Он предлагал разделить ночь вместе.

О чём мой запах мог ему рассказать? Мог ли он почуять запах обвинений Дорин в мой адрес, когда стоял в спальне моей квартиры?

Я в нём не сомневался. В таких, как он.

Когда его зубы коснулись моей кожи, меня не одёрнуло, но я услышал собственный голос, который говорил «Нет», и из глаз покатились слёзы.

Он застыл и посмотрел мне в лицо.

— Я должен позвонить ей, — сказал я, доверяя тому, что он поймёт о чём идёт речь. Точнее, о ком идёт речь.

Он ещё не намного задержал свой взгляд на мне — достаточно, чтобы я успел передумать от чего собираюсь отказаться, затем кивнул и отпустил мою руку. Он облизнул губы, вытирая иссохшуюся кровь и его глаза вцепились в велодорожку.

Компания, скоро.

— Едь, — сказал я ему. Когда он прошёл мимо, я смог уловить его запах. Гниль. Если он когда-либо снимал свой костюм, он должен испускать вонь, как могила на целые акры вокруг.

На полпути к моему велосипеду он подхватил мой кожаный свёрток и повесил его обратно на меня, будто бы это что-то, что любой шеф-повар мог позволить себе оставить просто так валяться. Затем он поднял велосипед из травы, переступил через верхнюю трубу, отошёл на шаг, чтобы настроить положение седла. Без мультитула, подкручивая болт зажима своими пальцами. Когда он встал на педали, велосипед оказался идеально подходящим для него. Он встегнулся двумя ногами и балансировал, пытаясь прочувствовать свою новую машину — она ему нравилась, он чувствовал скорость, потенциал, сокрытый в её геометрии — и потом, не оглядываясь назад, он выстрелил в силуэт Флэтайронс, скалы, которые ночью похожи на разинутую пасть большой пещеры.

Он проехал мимо парня и беременной женщины, которые появились двумя или тремя минутами позже. Они были тепло укутаны и оба о чём-то плакали — этого я уже никогда не узнаю.

Он проехал мимо, ночной велосипедист.

Сто процентов ему нужна была свежая кровь, чтобы восстановиться, но он очень спешил.

Я всё понял. Каждой клеткой своего тела я всё понял.

Когда пара дошла до меня, беременная женщина взвизгнула и споткнулась — я стоял в крови троих пацанов из колледжа, с клинков моих ножей стекала кровь, глаза под прозрачными очками были навыкате, всё лицо забрызгано красными пятнами — и, и вот почему я люблю мир, и зачем пойду готовить завтра любимое блюдо Дорин — чтобы донести это до неё: мужик, каким тощим и бестолковым он был, вышел вперёд и предстал перед ней, чтобы занять место между ней и тем монстром, каким я был раньше.

— Незачем прятать тела, — сказал я им в шутку, разводя руками, словно показывал результат своей ночной работы — эти слова и жесты поутру будут показывать по всем национальным телеканалам. Затем я откланялся, растворился в темноте, вышел обратно на тротуар восемьсот метров спустя и поднялся на дощатый мост с чистыми ножами, снова лежащими в кожаном свёртке.

Вода подо мной бушевала, неумолимо, простираясь на многие километры, на века.

Я похлопал по холодной стали перила и пошёл домой.

Стивен Грэм Джонс, новелла «The Night Cyclist»

Перевод: Дмитрий Блудов

Добавить комментарий

Автору будет очень приятно узнать обратную связь о своей новости.

Комментариев 0